Мы спрашиваем вас, людей, читавших эти строки: может ли быть на свете еще что-либо более великое, чем подобный подвиг, когда человек жертвует собой для спасения друзей? И вместе с тем спрашиваем: существует ли и может ли существовать какое-либо учение, какая-либо заповедь, более возвышенная, чем эта заповедь Христа?

Сущность христианства — в стремлении к совершенству, к созданию нового человека по образу и подобию Божию. Евангелие называет Христа Новым Человеком, Новым Адамом. Христос стал первенцем в нескончаемом ряду, который начал свое бытие на земле по возвещении Евангелия.

Перемените свои убеждения, переоцените свои ценности, наступает время Нового Царства, в котором духовные ценности не сравниваются с материальными и не размениваются на них — вот какими словами можно было бы вкратце перевести на наш современный язык Заповеди блаженства, данные Христом в Нагорной проповеди.

Человек и его жизнь — вот что в основе Евангелия. Человечность! Впервые в истории человечества Основатель религии, почитаемый как Бог, назвал себя Сыном Человеческим. Это означало провозвестие абсолютной ценности человеческой личности. И все Евангелие, по сути дела, есть учение о Сыне Человеческом и о братьях Его — о всех сынах человеческих. По Евангелию, каждый человек становится братом Христа, а через Него все люди становятся братьями, членами одного великого всечеловеческого братства.

Если вы накормили и напоили алчущего и жаждущего, если вы одели нагого и исцелили болящего, то поистине сделали это Мне, говорил Сын Человеческий. И если вы не накормили и не напоили алчущего и жаждущего, то не сделали этого Мне. Когда Я был голоден и жаждал; вы не одели Меня, когда Я терпел в скитаниях холод; не оказали Мне помощи, когда Я был болен или в темнице. Истинно говорю вам, что сделали вы братьям Моим меньшим, то сделали Мне (Мф. 25:3-46).

Это совершенно меняло понятие о религии лишь как о богопочитании. Милосердие в устах Христа становилась сущностью религии, а не только чем-то сопутствующим ей. Эту же основную мысль Христа о сущности религии мы находим и во всех посланиях Его учеников.

Евангелие возвестило, что сущностью религии является любовь не только к Богу, но и к человеку. Вот что говорит о любви к человеку величайший из Апостолов — Павел, прозванный за свою миссионерскую деятельность в Европе и Малой Азии, то есть среди всего культурного мира того времени, Апостолом народов.

“Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем... В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершенен в любви. Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас. Кто говорит: “я люблю Бога,” а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо нелюбящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего” (1 Ин. 4:16-21).

Как смешны после этого все попытки вывести христианство из языческих религий различных страдающих богов, в которых не было и намека на какое-либо учение. Что же касается учения о милосердии, так это просто было чуждо всем этим культам, представляющим для нас сейчас лишь чисто этнографический интерес.

Евангелие возвестило нечто новое, что не было известно древнему миру — что личность человеческая есть нечто ценное и ни с чем на земле не сравнимое, ибо человек есть образ и подобие Творца. Евангелие поставило вопрос о смысле человеческого существования и дало ответ на этот вопрос исходя из смысла существования всей Вселенной и всего бытия. Евангелие внесло в мир тем самым новые ценности, о которых и не помышлял древний мир.

Христос возжег на земле пламя, которое горит уже две тысячи лет и которое невозможно затушить никакими силами. Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся, — говорил Сын Человеческий в беседах с учениками Своими (Лк. 12:49).

Мы снова повторяем основную заповедь Христа: “Нет ничего больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих” (Ин. 15:13). Кто осмелится восстать против подобной морали? Кто посмеет осмеять подвиг, совершенный Христом и теми из Его учеников, которые пошли по Его стопам?

А теперь спросим: почему мы должны отказываться от Евангелия и признать его вредным и от чего, то есть, от какой морали, в таком случае, мы должны отказаться?

Кто хочет знать о сущности Евангелия, пусть сам возьмет в руки эту книгу и прочитает там обо всем, чему учил Христос.

Историческое существование Христа подтверждается рядом неоспоримых данных. Первые и главные свидетельства о Христе — это, конечно, Евангелия, написанные ближайшими учениками Христа и их преемниками.

Евангелие повествует, что Христос родился в Вифлееме Иудейском за несколько лет до смерти царя Ирода Великого (Мф. 2:1), во время переписи, произведенной римским правителем Квиринием (Лк. 2:2). Они сообщают, что Христос вышел на проповедь в пятнадцатый год правления Тиверия (14-37 гг.), когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, а Ирод-Антипа был четверовластником в Галилее и т.д. Первосвященниками Иудейскими в это время были Анна и Каиафа (см.: Лк. 3:1). Все это реальные исторические лица. При них же Христос был и распят.

Деяния были самой распространенной книгой среди христиан и читались на молитвенных собраниях во всех разбросанных по тогдашнему миру общинах.

В существовании Апостола Павла сомневаться невозможно. Именно он во время своих проповеднических путешествий по Европе и Малой Азии насадил первые христианские общины, ставшие вскоре крупными Церквами. Исключительный интерес представляет то место из его послания к Галатам, где он описывает одно из своих свиданий с главными Апостолами, которые всюду, как повествуют Евангелия, сопутствовали Христу: Они, почитаемые столпами, то есть Петр, Иаков и Иоанн, подали мне... руку общения (Гал. 2:9). Так неужели же живой исторический человек жмет руку мифическим существам? Где же кончается в таком случае действительность и где начинается вымысел?

Если реален Павел, то реальны и те, кому он жмет руки и с кем то молится, то спорит. А уже если реальны эти, кто был избран Самим Христом, то что же говорить о реальности Самого Христа? О Христе и в особенности об Иоанне Крестителе, а также о ближайшем родственнике Иисуса Христа — об Апостоле Иакове мы находим сведения у известного иудейского историка — Иосифа Флавия (37-95 гг.). В своем сочинении “Иудейские древности” он пишет, что иудейские первосвященники, воспользовавшись сменой римских прокураторов, “представили на судилище Иакова — брата того Иисуса, которого именуют Христом” (Иудейские Древности, XIX-IX-1). Событие это было у всех в памяти, когда Иосиф писал свою хронику.

“Наша религия, — говорит он в другом месте, — основана на древнейших книгах иудеев, а вместе с тем известно, что она — недавнего происхождения и восходит только к временам Тиверия... Даже чернь знает, что Христос явился как простой человек, отсюда думают, что мы поклоняемся человеку...”

Описав подробности распятия Христа, Тертуллиан говорит: “Пилат, христианин уже по внутреннему убеждению совести, сообщил обо всем этом императору Тиверию. И императоры поверили бы в Христа, если бы они не были нужны своей эпохе в качестве императоров или если бы они могли быть христианами, оставаясь императорами... Вот вам хронологическая дата нашей религии, вот вам сведения о религии, об имени ее и об ее Основателе.”

Итак, Тертуллиан как историк говорит о хронологической дате, связанной с именем Пилата и Тиверия, имеющей давность всего лишь в полтора столетия. Невозможно допустить, чтобы всего за полтораста лет в истории появилась дата, которой в действительности не существовало. Невозможно допустить, чтобы люди вроде Тертуллиана были обмануты существованием личности, создавшей так недавно новую религию, которую приходится сейчас так горячо защищать!

Нам кажется, что свидетельств Тертуллиана вполне достаточно, чтобы убедиться, что Церковь в первое же время своего бытия знала — подчеркиваем, что не только верила, а именно знала, — в кого она верит. Знала, что Христос не мифическая личность и что Его Апостолы — реальные основатели быстро растущих поместных христианских общин.

Не менее известный писатель конца второго века Иустин Философ подтверждает, что Христос жил 150 лет назад. О том же говорит и ряд других церковных историков. Известный апологет Кодрат, живший в первой половине II века, писал в своей апологии римскому правительству, что “и сейчас еще живы люди, исцеленные Христом.” Все. это дает картину живой и непосредственной связи.

О Христе свидетельствуют известные римские историки. Так, о гонениях на христиан в сороковые годы говорит римский историк Светоний (70-140), автор жизнеописаний римских императоров. В одном из них — в “Жизни Клавдия” — он пишет, что император Клавдий (правил в 41-54 годах) “изгнал из Рима иудеев, которые под влиянием Хрестоса не переставали производить беспорядки.”

Выражение “под влиянием Хрестоса” может означать “из-за Христоса.” Что касается “е,” поставленного вместо “и,” то это объясняется обычным смешением греческой буквы “иты,” которую римляне читали и как “и,” и как “е.”

Это согласуется с книгой Деяний апостолов: Клавдий повелел всем иудеям удалиться из Рима (Деян. 18:2).

В книге Деяний также говорится, что последователи Христа впервые стали называться “христианами” в Антиохии примерно в сороковые годы (Деян. 2:26).

Итак, в сороковые годы в Риме происходили волнения среди иудеев из-за веры во Христа, что, согласно свидетельству Деяний, происходило в те годы повсеместно, где только жили иудеи, так как проповедь о Христе Распятом для них, ненавидящих самый символ Креста, была чрезвычайно оскорбительна.

У Светония же находим и другое свидетельство о христианах. В своей книге “Жизнь Нерона” он сообщает, что император Нерон (правил в 54-68 годах) подверг наказанию “зловредный род христиан, зараженных новым суеверием.” С точки зрения римских законов, появление всякой новой религии считалось недозволенным и расценивалось как преступление, так как всегда вносило беспорядки. Сейчас важно, что во времена Нерона, то есть в шестидесятые годы, христиане представляли собой уже нечто целое — организацию, объединенную именем своего Основателя.

Римский историк времен Империи Тацит (55-120) также дает исключительно ценные сведения о Христе, о Его казни при Понтии Пилате и о гонениях на христиан при Нероне. Как чисто гражданский историк и человек своего времени и класса, Тацит и не думает что-либо писать о каких-то событиях в далекой Иудее, происходивших к тому же среди презираемого римлянами иудейского народа. Он касается христиан лишь попутно, в связи с гражданскими событиями. Среди описаний разных событий он сообщает о грандиозном римском пожаре в 64 году, причем со свойственным ему сарказмом обвиняет Нерона в поджоге. Попутно он пишет и о христианах: “Чтобы подавить этот слух, он (Нерон), объявил виновными других и в наказание стал жестоко мучить тех людей, которых в простонародье называют христианами и которых все ненавидят за их постыдные дела. Начало этого имени идет от Христа, Который в царствование Тиверия был казнен наместником Пилатом. Но суеверие их, подавленное на время, выступило снова не только в Иудее, где совершилось это зло, но и в Риме... Сначала хватали тех, кто признавался в том, что он христианин, но потом, после судебного исследования, было изобличено множество этих людей не столько в том, что они виновники пожара, сколько в том, что они заражены ненавистью к человеческому роду.”

Итак, Тацит передает ходячую молву о христианах, питавшуюся теми сплетнями, которые про христиан распространяли иудеи.

А вот известный текст, говорящий о Христе и христианах на грани 1 и 2 веков, принадлежащий перу известного писателя и государственного деятеля — Плиния. Император Траян назначил Плиния правителем Вифинии. Приехав на место, Плиний обнаружил в своей области, христиан, о которых он до сих пор имел, должно быть, лишь отрывочные сведения. Он пишет к императору, с которым был в большой дружбе, что “суеверие это распространилось повсеместно...” и что “христиане под пытками сознавались, что собираются вместе перед рассветом, чтобы воздавать хвалу Христу, как Богу.”

Текст этот относится к 110 году. Секта христиан к тому времени, как гласит письмо, уже “распространилась повсеместно.” Очевидно, христианство в Вифинии существовало уже не одно десятилетие. А из этого явствует, что христиане 1 века не могли считать Иисуса Христа за какую-то вымышленную личность, так как их отделяло от жизни Христа всего несколько десятилетий.

Все эти довольно отрицательные отзывы римских историков о христианах не позволяют допустить мысли, что кто-либо из христиан в последующее время мог бы вставить этот отрывок в рукописи. Сама отрицательность суждения является в данном случае гарантией подлинности документов.

Историки эти — люди своего времени и представители господствующего класса. Они смотрят на все события через призму своих аристократических понятий. Христианство для них лишь какая-то новая жалкая секта, появившаяся среди черни. Про эту секту говорят что-то плохое. И вот историки-аристократы, люди, считающие ниже своего достоинства опускаться ниже темы повествований о римской славе и о достижениях науки, с презрением повторяют народные сплетни о какой-то ереси среди черни.

Читая эти скупые заметки римских историков о народившемся христианстве, Герцен писал: “Бороться с христианством было безумно, но гордая философия точно так же, как гордый Рим, не обратила сначала внимания на это. Странное дело: Рим как будто утратил в гнусную эпоху лихих цезарей весь свой ум и впадал в жалкое старчество, которые делаются ничтожными и суетными на краю могилы: проповедование Евангелия уже раздавалось на площадях его, а римская аристократия и умники с улыбкой смотрели на бедную ересь назорейскую, писали подлые панегирики, пошлые мадригалы, не замечая, что рабы, бедняки, все труждающиеся и обремененные, слушали новую весть искупления. Тацит не понял сначала, и Плиний не понял потом, что совершилось перед их глазами” (А.И.Герцен, Избранные философские произведения. М., 1946. Т. 1. С. 196-197).

Противники христианства утверждают, что Христа не было и все, что говорится о Нем — это лишь миф? Но миф не может возникнуть за такой срок, тем более что живы люди, современники той эпохи, когда жил Основатель христианства.

Аллегорически излагая сущность законов природы, мифы никогда не призывают ни к каким новым формам жизни. А Евангелие вошло в мир как проповедь о новом образе жизни. Евангелие начинается с требования переменить старые взгляды, переоценить все ценности и начать борьбу с несправедливостью. Следовательно, и в данном отношении миф и Евангелие противоположны по своей сущности.

Ни у одной древней религии мы не найдем ничего похожего на Евангелие. Все древние мифы, существовавшие до Христа, лишь объясняли устройство мира, и только одно Евангелие потребовало его переустройства на новых началах.

“Христианство, — пишет Герцен, — является совершенно противоположным древнему порядку вещей; это не половинное и бессильное отрицание, а отрицание, полное мощи, надежды, откровенное, беспощадное и уверенное в себе. Противоположность христианского воззрения с древним требовало не переделки, а пересоздания” (А. И. Герцен. Избранные философские произведения, Т. 1. с. 210-211).

Наконец, христианство как религиозно-народное и даже социальное явление никак не может походить на миф, ибо оно требовало прежде всего переустройства жизни древнего мира. Всякое сопоставление христианства с древними мифами можно отнести или за счет полной неосведомленности, или же за счет преднамеренной попытки дать совершенно ложные освещение всему делу.

Как социально-религиозное явление оно возникло в первой половине первого века. Никаких хотя бы малейших данных о существовании христиан до этого времени не было и нет. Но в половине первого века христианство входит в мир как реальная сила. Всякое народное движение, революционное, религиозное или еще какое-то, не появляется на свет без своего вождя или основателя. Христиане открыто заявляли, что они последователи Иисуса Христа, Человека, жившего в Иудее и распятого там в правление Тиверия и его наместника Пилата.

В сороковые и пятидесятые годы нашей эры, то есть примерно через десять-пятнадцать лет после казни Христа, о христианах начинают сразу говорить и вскоре начинаются массовые преследования последователей новой религии.

Христианство было отнюдь не мифом, но реальностью, рождающейся в жизнь в чрезвычайно трагических условиях. И можно смело оказать, что ни одна личность того времени не засвидетельствована так документально, как засвидетельствована историческая личность Иисуса Христа.

Психологически невозможно допустить, чтобы в половине первого века в Иерусалиме, Антиохии, Риме и других местах возникли общины верующих во Христа, о котором на самом деле никто ничего не знал. В Деяниях говорится, что само название “христиане” появилось во время правления императора Клавдия и иудейского царя Ирода-Агриппы — следовательно, в начале сороковых годов первого века. Очевидно, к этому времени христианские общины уже приобрели известность как какие-то социальные формации.

Время, в которое жил Христос и когда возникла христианская Церковь — это не туманные времена Гомера. Это время, когда жили историки, философы, ученые. Выдумать в те времена несуществующую личность и поставить ее главой новой религии было бы просто невозможно. Тем более было бы невероятно, что эту выдуманную личность стали бы считать за Спасителя, да еще так, что предпочитали бы идти на смерть, нежели отрекаться от Него.

Историческое существование Христа засвидетельствовано живой цепью преемства от Его учеников, лично Им избранных и дальше идущей к их непосредственным ученикам, таким известным лицам, как Игнатий, бывший епископ Антиохийский (56-102). Климент, бывший епископом Римским (92-102), Папий Иерапольский (умер около 165 года), Поликарп Смирнский (69-155)и дальше к таким уже всемирно известным, деятелям и писателям II века, как Иустин Философ, Ириней Лионский, Тертуллиан и другие. Непрерывность этой живой цепи — лучшее доказательство того, что в происхождении христианства нет ничего мифического. И Личность Основателя, и все главные деятели — все это вполне исторические фигуры, имеющие твердые исторические координаты.

Поверить глупой сказке, будто бы Евангелие и Деяния святых Апостолов представляют собой миф, может только человек, никогда в жизни не державший в руках эти правдивые книги. Всякий, кто не хочет идти на поводу у недобросовестных авторов всевозможных антирелигиозных брошюр, пусть сам возьмет в руки эти книги и убедится в их правдивости.

Если мы захотим перейти на чисто философский язык, то прежде всего должны вспомнить известную формулу: “Форма есть строение содержания.” Если же говорить более простыми словами, то искусство есть выражение какой-либо идеи. Без идеи нет искусства. В таком случае естественно спросить: какая же идея породила наше храмовое искусство? Какую идеологию оно выражает? Что хотели выразить в своих творениях созидатели этой красоты?

Атеизм утверждает, что христианская религия-это мрачная, человеконенавистническая идеология, способствующая развитию и сохранению института рабства, насаждающая темноту и невежество, проповедующая бесчеловечного бога, подавляющая в человеке все светлое. И вот перед нашими глазами встает церковное искусство как нечто прекрасное, светлое, жизнеутверждающее. Таким оказывается христианское искусство — естественное порождение христианской идеи.

Храмовое искусство выражает идею исключительной человечности и красоту этой человечности, и именно так, как о том возвещает Церковь в своих догматах.

Неверующие люди иногда говорят, будто христианские художники создавали свои произведения вопреки догматам Церкви и что только поэтому они и прекрасны. Но такая нелепость просто смешна. Ведь нельзя же признать еретиками таких верных сынов Церкви, как преподобный Андрей Рублев или множество подобных ему иконописцев, строителей храмов и безвестных и известных композиторов как древней Руси, так и последующего времени. Эти люди творили именно для Церкви, только согласно учению Церкви, согласно ее догматам. Творили потому, что верили и любили все это. Храмы наши в большинстве строились на общенародные средства: по копейке собирались те большие суммы, которые нужны были для их постройки. Храмы были единственным общенародным местом, где собирались все православные люди для молитвы в праздничные дни. Созидались они именно в духе Православия, под руководством духовенства, но вместе с тем и по религиозным вкусам и чаяниям верующего народа.

Икона — это не просто произведение искусства. Икона есть образное выражение церковного догмата. Час-то бывает, что образное выражение лучше и быстрее, чем слово, выражает сущность какой-либо мысли. Так и икона. Она более доступно являет собой сущность христианских догматов.

Попутно о самом слове “догмат.” В наши дни слово “догмат” часто произносится в смысле чего-то застывшего, окостенелого, далекого от быстротекущей жизни. Это неверно. Слово “догмат,” трудно переводимое на русский язык, в христианском понимании означает примерно то же, что и слова “идеал,” “принцип,” “установление,” “истинное понимание.” Высшие идеалы, принципы и основные установления, основные истины уже по самой своей сущности должны быть постоянными, неизменными, иначе они не будут ни истинными идеалами, ни принципами. В христианской Церкви слово “догмат” понимается в смысле вечной истины. Поэтому каждому должно быть понятно, что говорить о догматах как о чем-то закостенелом — значит просто не разбираться в этом вопросе. Вечные истины неизменны.

Основные догматы, или что то же — истины христианской религии, — это догмат о бытии Бога — Творца всего мира, видимого и невидимого, догмат о Боге как любящем Отце человечества, догмат о Боге, спасающем людей от греха, страдания и смерти, догмат о единстве Бога и человека, уже осуществившемся в Лице Иисуса Христа — Истинного Бога и Истинного Человека. Все эти высшие истины христианской религии есть вместе с тем и ее высшие идеалы, основные принципы и установления христианского вероучения. Они не могут быть изменены. Без них христианская религия перестала бы быть сама собой. Всякое изменение этих догматов означало бы измену всем идеалам христианской религии.

Теперь возвратимся к иконе как одному из способов изъяснения и выражения христианских догматов. Обратимся к известной почти всем культурным людям, верующим и неверующим, иконе Андрея Рублева “Троица.” Она изъясняет самый трудный для человеческого восприятия догмат о Троичности Единого Бога. Что мы видим на иконе? Это образное выражение основного содержания отношения Бога к человеку — Превечного Совета Божиего о спасении рода человеческого. Между тремя Божественными Лицами идет как бы беззвучный разговор. О чем? О силе любви к человеку, о необходимости спасти людей от греха, страдания и смерти.

Один из трех Лиц должен сойти на землю к людям. Сойти и стать Человеком. Разделить с ним всю его судьбу, разделить его страдания, его горе. И не только страдания, но и весь ужас трагической смерти. На столе перед Беседующими стоит таинственный сосуд, в котором лежит жертвенный агнец (телец). Это — символ предстоящей жертвы Самого Сына Божия, Которому надлежит сойти на землю и там быть закланным теми, к кому Он сходит. И Он, согласно склонив голову, смотрит на агнца как на прообраз предстоящих Ему искупительных страданий за род человеческий. Совлекшись Своей Божественной Славы, сойти к страдающим. Пострадать и быть распяту. Сойти в мрак могилы. И всё это для того, чтобы Своими страданиями, Своею смертью победить смерть и страдания людей, создать новые формы жизни и с Собою вознести к Небесном Престолу Свое любимое создание — человека!

В иконе явлено не только догматическое учение Церкви о спасении. В иконе этой, исключительной и бесподобной, явлена сила веры в этот догмат самого преподобного инока Андрея. Написать красками Имя Божие может только тот, кто в это Имя верит...

Так что же изображено на иконе? Если Бога нет, Троицы нет (для нас, но не для иконописца), то, если быть последовательным, надо отвернуться от этой иконы. Ведь не человеческое же совещание изобразил Рублев?! Ясно, что изображены не люди. Порукой тому крылья Странников, сосуд с жертвенным Агнцем и весь мистический облик иконы. Ответ может быть только один — на иконе изображена извечная любовь Бога к человеку. И никакого иного смысла вложить в эту икону нельзя. Икона изображает только церковный догмат, о котором говорит Сам Христос в Евангелии от Иоанна: “Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него” (Ин. 3:16-17). Бог сходит к человеку, чтобы человека вознести до Бога. Вот мысль иконы. Красками образно изображено то, о чем Церковь учит словом.

Посмотрим на другие иконы. Вглядимся в Лик Богородицы на Владимирской иконе, в глубину глаз Девы-Матери, от Которой родился на земле Спаситель мира. И увидим материнскую любовь, не слепую, а провидящую, что любимое Дитя будет отдано на поругание и распятие на Кресте. Эта икона — продолжение первой. Действие происходит уже на земле. Сопоставьте любовь Бога Отца, посылающего на земные страдания Сына Своего с любовью земной Матери, прозревающей судьбу Сына. Здесь явлен другой краеугольный догмат христианской Церкви — догмат о Богочеловечестве, о воплощении Бога, о Его вочеловечении.

Вглядимся в древнюю икону “Схождения во ад и Воскресения Христова.” Христос — Победитель смерти — стоит среди разрушенных адовых уз. Он изводит из ада в лице праотцев Адама и Евы весь род человеческий. Человечество призвано к Вечной жизни! Можно ли найти что-либо более жизнеутверждающее, чем этот “христианский догмат о Воскресении?

Икона есть произведение искусства. Это понятно всем и бесспорно, в этом отношении ее можно рассматривать наряду с другими произведениями искусства.

Античная статуя. Фламандская картина. Любое произведение этого рода заключает в себе некую мысль и требует ответной мысли. Оно и создается для того, чтобы быть показанным и создать у зрителя впечатление от обозрения, создать переживание.

Специфичность иконы заключается в том, что она не просто требует ответной мысли, не только переживания. Икона создавалась иноками-иконописцами отнюдь не для показа, не для любования игрою красок или линий, а исключительно для помощи в молитве к Тому, Кто был на ней изображен. В этом коренное отличие иконы от картины, плаката.

Икона, лишенная своего прямого назначения, для которого она и создавалась, выставленная для показа, для обозрения ее теми, кто не верит в То, Что на ней изображено, естественно, теряет свой смысл, свое назначение. Икона пишется для выражения соотношения Бога и человека, она становится как бы залогом реальности этого соотношения, как бы его связующим звеном. Вырвать икону из атмосферы молитвы — значит обессмыслить ее. Взять икону из храма и поместить ее в музей или весь храм превратить в музей — значит нарушить ту основную цель, для которой писалась икона и строился храм. Превратить икону из средства живой связи человека с его религиозным идеалом в музейный экспонат — значит попытаться убить икону, превратить живое в мертвое. Для музеев специально убивают животных и выставляют их на показ. Но это только трупы. В них нет жизни, нет движения. Это ясно и не требует пояснений. Икона, выставленная как экспонат, лишена жизни, ибо уже не является живым звеном в жизни человека, каким она создавалась. Икона жива только в той атмосфере, для которой она предназначалась.

Таков смысл наших христианских икон и их значение. О том же, о вечном стремлении ввысь, говорят и наши православные храмы. Это символ стремления к всему возвышенному, призыв к беспредельному совершенствованию.

Та же идея и во всех песнопениях христианской Церкви. И среди них всех одна, самая главная, самая победная, — песнь о Воскресении, о победе над страданием и смертью, песнь о Вечной и Неумирающей жизни в Царстве Славы. Песнь о том, о чем говорит и вся наша иконопись и все храмовое зодчество.

Таково православное русское искусство. Впрочем, слово “русское” здесь относится, конечно, к форме, а не к содержанию, ибо Евангелие обращено ко всему человечеству. Но мы, русские православные, изобразили эту идею своим умением, своим чисто русским талантом. Попробуйте представить себе все это искусство без той всечеловеческой идеи Евангелия, которую оно выражает. Это будет невозможно. Или это будет просто клевета, великая ложь.

Православное, истово догматическое, но вместе с тем и истово народное религиозное искусство не может быть оторвано от той идеи, которая его породила. Оно существует для того, чтобы показать в себе великую красоту Евангелия — учения Христова.

— Посмотри в окно, — продолжает Сатин поучать своего собеседника, — все, что ты там увидишь, — это создал человек.

На наш взгляд, проще было бы сначала оглянуться вокруг, не высовываясь из окошка. Все, что кругом стены, потолок, пол, разные предметы, — все это несомненно создал человек. Такие истины обычно родители сообщают своим пятилетним детям, так что для нас, взрослых, это уже не открытие. Но вот если по совету Сатина выглянуть в окно, то прежде всего нам в поле зрения попало бы небо, земля, реки, деревья, цветы, птицы и все, что составляет природу. А на фоне этого необъятного природного целого мы увидели бы и то, что создал человек. Сатин просто бьет на какое-то недопонимание, впрочем, это ему нетрудно, так как слушатели его — подобные ему босяки. Философское понимание природы им абсолютно не свойственно, и возразить что-либо своему философу-собутыльнику они не могут. Их социальное мировоззрение о труде и творчестве из пьесы нам известно: кто работает, тот денег не имеет; чтобы иметь деньги, не нужно работать. Создать что-либо из того, что видно из окна, при таком взгляде на труд, конечно, невозможно.

Человек — это звучит гордо. На фоне босяцкой действительности эти слова звучат как-то кощунственно. Впрочем, Сатин — по натуре циник и фразер, и о какой-либо связи между своими словами и жизнью он не беспокоится. Да и в смысл этих слов он не вдается. Он сам говорит, что любит звучные слова. Он усердно их подыскивает, подхватывая на улице, в случайном разговоре. Смысл их ему не важен. Он с гордостью сообщает своим дружкам, что вот недавно слышал еще одно звучное слово — “транс-цен-ден-тальный”! Громко? Да! Понятно? Нет. Да Сатину это и не нужно. Мы знаем, как в наши дни трудно с христианских позиций говорить что-либо плохое о человеке без того, чтобы любой атеист не постарался тут же обвинить нас в презрении к человеку, в стремлении унизить человеческое достоинство. Атеизм нынешнего дня провозглашает лозунг — “За человека против бога.” Поэтому не будем говорить ничего плохого о человеческих делах, а по совету этого самого Сатина попробуем посмотреть на мир через окно, чтобы увидеть что-нибудь такое, о чем не нужно спорить. В окне можно увидеть много хорошего. Но обратимся к “окну в мир” — к телевизору. Вот перед нами отечественный фильм “Обыкновенный фашизм.” Фашистская армия идет на нашу землю, чтобы залить ее кровью. Фашисты — это люди. Сколько их? Много. Каждый фашист — это человек. Человек — в каком смысле? О смысле этого слова будем говорить потом. Важно то, что фашист — это не зверь, а человек. Человек! Это звучит гордо? Можем ли мы повторить эти слова, глядя на то, что видим на экране.

Должно быть, какую-то поправку или какое-то разъяснение придется дать латинской фразе, без чего она в нашей ситуации будет звучать просто кощунственно. Может быть, фашизм — это только случайный эпизод? Попробуем взять пример пошире. Милитаризм. Кто такие милитаристы? Сколько их? Много. Берем пример еще шире. Эксплуатация человека человеком. Формула эта как обозначение известных из истории социальных отношений тоже считается бесспорной. С каких времен существует эксплуатация? Сколько их, эксплуататоров? Кто они? Несомненно одно — каждый из них есть человек. Эти примеры говорят о крупных социальных явлениях. А вот нечто меньшее по масштабу, но, может быть, не по количеству — убийцы, воры, насильники, взяточники, прелюбодеи, клеветники, просто мелкие мошенники. Каждый из них — человек. А как насчет человеческого достоинства всего этого персонала?

“Человек — это звучит гордо,” — басит Сатин, поучая своих друзей — обитателей “дна” общества. Так как же все-таки на самом деле? Как звучит это слово — человек?

В Библии говорится, что Бог создал человека по Своему образу и по Своему подобию. Подумаем хотя бы минуту над смыслом этих слов.

Образ Божий... Что может быть более возвышенного, нежели это понятие? Бог, по христианскому учению —абсолютное совершенство. Человек, дух человека, его духовные свойства — образ этого совершенства. Образ Бога — это вершина всех возможностей. Человек есть образ Божий. Таково прирожденное достоинство человека по нашим христианским понятиям.

Человек создан по подобию Божию. Бог есть Творец. Бог — это высшая творческая, зиждущая все воля. Человек сотворен по Его подобию. Значит, от самой природы ему дана возможность уподобляться Богу Творцу.

Читаем далее бессмертные библейские строки, повествующие о сотворении человека: И сотворил Бог человека по образу Своему и по подобию и сказал: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и над всеми тварями земными... (Быт. 1:27-28).

А что говорит обычное религиозное сознание, присущее каждому верующему христианину, о человеческом достоинстве? Вот классический псалом Давида: “Господи! Ты славою и Честью увенчал человека и поставил его... над делами рук Твоих...” (Пс. 8:6-7).

О том, как учит о человеке Основатель христианства, сейчас говорить не будем. Пусть каждый сам возьмет в руки Евангелие и прочтет его. Достаточно сказать только, что Бог в лице Христа называет человека меньшим братом Своим и говорит, что все, причиненное человеку, доброе или злое, расценивается как причиненное Ему Самому.

Таков человек по христианским понятиям в его идеале, то есть в том плане, в каком замыслил его Творец при сотворении. Таково наше христианское понятие о том достоинстве, которым наделен человек от Бога.

То, что человек создан по образу Божию, то есть наделен от природы поистине Божественными дарованиями, есть истина для христианина несомненная. Каков бы ни был человек — хороший или нехороший, добрый или злой, он все равно есть человек. Он обладает всеми свойствами человека и, кстати сказать, всегда несет перед людьми и Богом ответственность за себя и свои действия. Человек есть существо ответственное, и ничто, кроме какой-либо тяжкой душевной болезни, приводящей к невменяемости, его от этой ответственности не избавляет. Его разум, его чувства, его воля — все это настолько высоко и прекрасно, что мы не можем себе представить чего-либо более великого в мире, нежели эти черты образа Божия в человеке.

То, что человек обладает возможностью быть подобием Божиим, есть также истина несомненная. Достаточно посмотреть на все великие деяния человеческие на протяжении истории. Но только ли одни эти великие деяния совершает человек? И снова перед глазами “Обыкновенный фашизм.” Могли бы люди этого не совершать? Могли бы эти самые люди, только мысля по-иному, стать подобием Божиим на земле, творить и продолжать то дело, которое Творец, начав, поручил завершить человеку?

Свободен ли человек в своих решениях? Ответственен ли пред Богом и братьями своими в своих поступках — или он только продукт исторической необходимости? И какой исторической необходимостью можно объяснить и оправдать его злые деяния? То, что человек искажает замысел Бога о нем, — это печальная истина, высказанная языком религии. На языке безрелигиозном это будет звучать почти так же — человек портит биологическую и социальную закономерность, запрограммированную природой. Так или иначе, но смысл один. Человек вносит зло. Он как бы портит творческое дело Бога или природы. На языке простого народа обычная порча работы называется огрех. На языке религии порча в себе образа и подобия Божия — грех.

Если мы подведем итог и вкратце изложим христианское учение о человеке, то оно будет таково. Человек замыслен Богом безгрешным. Но он не связан той необходимостью, по которой бессознательно движется любое животное. Он должен осуществить свою программу сознательно. И если не осуществляет ее, то, значит, грешит. Что же говорят по этому поводу атеисты, отрицающие в корне всякое понятие о грехе? “Христианство унижает человеческое достоинство понятием греха,” — отвечают атеисты (см.: Наука и Религия. 1967, № 6), Итак, по атеизму, не грех унижает человека, а понятие о грехе! Такова логика атеистов! Критику этой “логики” предоставляем самим читателям.

Наша логика иная. Мы снова напоминаем о той непреложной истине, что человек, по своей глубокой природной сущности, есть образ Божий, то есть обладает высшими духовными свойствами, какие только может воспринять от Творца его человеческая природа. Помимо этого человеку дана возможность, способность быть и подобием Божиим в природе и обществе. Но эту способность он, как мы видим, далеко не всегда осуществляет и, будучи свободным в своих решениях, уподобляется часто не Богу, а скоту, зверю.

Может ли он сбросить с себя этот звериный облик, это звериное, скотское подобие? Да, отвечает Евангелие, может. Человек может быть спасен от этого скотского подобия. Что же нужно сделать, чтобы спасти человека от того зла, которое он сам себе причиняет? О том, что нужно сделать для спасения, говорит Евангелие. Сейчас нам важно установить только то, что идея спасения человечества от греха и страдания есть основное положение христианского учения. Евангелие учит, что человек может спастись, что вместо “ветхого” человека может возродиться “новый” человек. Именно в силу этого положения Основатель христианской религии — Иисус Христос — называется всегда Спасителем человечества.

Христа, Человека, жившего около двух тысяч лет назад, предательски схватили и привели на суд. Его предал ученик за тридцать сребренников. Его судили, опозорили, бичевали, увенчали терновым венцом. Наконец, распяли. Он умер. Тогда Его погребли в каменном склепе и, чтобы никто не мог сказать, что Он воскрес, привалили к склепу большой камень. И приложили к этому камню печать. Даже поставили у гробницы стражу. Только тогда могли успокоиться в уверенности, что никогда более Его голос не раздастся на улицах и площадях. Голос, бодрящий одних и обличающий других, согревающий убогих и укоряющий сильных мира сего.

Убили, похоронили, запечатали гробницу, завалили вход в гробницу тяжелым камнем. А затем стали справлять праздник.

Не восстанет из гроба лжец сей, никто никогда не услышит более Его слов о каком-то духовном царстве Отца Небесного. Здесь, только здесь, на земле, будет славное царство наше, и не сбудутся никогда слова Мечтателя Галилейского, обманывающего людей призрачным Царством Небесным.

Христа убили. Но прежде чем убить, Его судили судом неправедным, судили и опозорили. Казнили и, чтобы никто более не слышал о Нем, сокрыли Его Евангелие в темной гробнице и приложили к гробу камень, который не в силах будет отвалить человек, если один пойдет искать Христа. И запечатали гроб печатью, чтобы никто никогда не знал, чему учил Христос, а чтобы никто не смел пытаться отвалить камень, поставили у гроба стражу.

Но Он воскрес, этот Учитель Галилейский. Воскрес потому, что сила смерти не могла удержать Его. Воскрес в новом, прославленном теле. И уже не мог камень гробницы быть преградой на пути Его. Он прошел сквозь камень, оставив в склепе погребальные пелены. И даже воины не увидели Воскресшего. И только после, когда бедные плачущие жены-мироносицы пришли ко гробу, чтобы помазать благовониями мертвое тело Учителя, и размышляли, говоря: “Кто отвалит нам камень от двери гроба?” — только тогда сошел с неба Ангел Господень и отвалил камень и все бывшие тут: и женщины, и стражи — увидели, что гроб уже пуст.

Христос воскрес и явился ученикам. Одни верили в возможность Воскресения, другие сомневались. Но настолько очевидны были все явления Воскресшего, что в конце концов множество народа поверили, что воистину воскрес Христос. Тогда возникла к бытию Церковь, носящая имя Его.

Две тысячи лет существует Церковь Христова. Две тысячи лет стоит Христос пред людьми как высший, безупречнейший идеал личности человеческой, как залог единства человека с Богом, бессмертия и возможности жизни Вечной — как высший смысл бытия, дающий осмысление жизни каждого отдельного человека, пришедшего в мир.

От дней Владимира Святого, когда Русь крестилась и свергла истуканов, а с ними и всю языческую мерзость — темноту, шаманство, многоженство и человеческие жертвоприношения, и вплоть до недавних дней Христос стоял перед нами как идеал совершенства личности человеческой, любви, кротости и целомудрия, справедливости и человеколюбия, правды и духовной красоты.

Христос был всегда в душе человеческой как самый близкий, самый родной, самый любящий, самый справедливый. Простой человек никогда не мог бы ответить на вопрос, где Христос — на небе или на земле, потому что получалось так, что когда Христос в душе, то небо опускалось на землю.

Христос был идеалом не только простого народа. Христа чтили, Христа любили, Христа воспевали, о Христе учили все наши лучшие русские люди. Одни писатели, начиная с Ломоносова, — оставили нам глубокие мысли о единстве веры христианской и науки человеческой. Другие — как Чайковский, Рахманинов — сложили прекрасную музыку для богослужений, совершаемых во имя Его, третьи — художники: Крамской, Поленов, Репин, Нестеров и множество других — отдали лучшие порывы души, чтобы запечатлеть на полотне Его образ. Мы уже не говорим сейчас о тех, которые всю жизнь посвятили проповеди Его Евангелия, оставаясь сами вне славы человеческой. Множество подвижников, которых не перечесть, не только аскетов, а простых, обычных людей, несших подвиг жизненный в кругу семьи и терпевших скорби только для того, чтобы во имя Христа оказать любовь ближним своим, — все множество их жизнью своею подтверждало, как живы суть словеса Его, как слово Его исцеляет раны души, укрепляет связи семейные, воскрешает духовно погибающих.

Христа любили. Ему молились, но любя и боялись. Ибо знали, что Он есть неподкупный судия души человеческой. Не Он ли возвестил, что настанет день, когда со славою придет судить живых и мертвых. Сядет Он на престоле славы Своей и потекут к Нему на суд все народы. И суд Его будет для всех один: что сделали братьям Моим меньшим, то сделали Мне (Мф. 25:40).

Что сделал ты ближнему своему — это то же, что сделал ты Самому Христу. Одел ты нагого или, наоборот, отнял у него одежду; накормил ты ближнего своего или, наоборот, отнял кусок из руки его или хотя бы прошел равнодушно мимо голодного, страждущего, больного все это ты сделал Ему Самому, Так Он Сам сказал, когда ходил среди людей. Так возвестил, так и будет судить: Все, что сделали... одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25:40). Страшно станет всем, кто, услышав глас сей, исходящий от Сидящего на Престоле, поймет, что в лице любого человека нанес обиду Самому Христу — Судии живых и мертвых.

Тысячу лет Христос был идеалом нашим, светлым, прекрасным, зовущим к истине, добру и красоте; идеалом, дающим смысл существованию нашему, смысл краткой жизни человеческой. Все знали, что Он дал миру новую заповедь: “Любите друг друга... Нет больше той любви, как если кто душу свою положит за друзей своих” (Ин. 13:34; 15:13). И все знали, что действительно нет никого в мире, кто мог бы дать какую-нибудь иную, более прекрасную заповедь. Именем Христа скреплялась семья. Именем Христа вкладывались семена добра в душу ребенка. С именем Христа помогали ближним. В народе всегда бытовала фраза: “Носите бремена друг друга и так исполните закон Христов” (Гал. 6:2). Теперь как идеал Христос убит; все Его провозвестие объявлено вымыслом. В свое время иудеи, распявшие Христа, называли Его лжецом, обманщиком. Теперь не только Его учение, но Он Сам назван обманом, потому что... Его не было совсем. “Миф о Христе,” “Сказка о Христе,” “Христос — порождение больной фантазии” — вот что мы слышим сейчас о Христе. Христа как идеал убили, подобно тому, как две тысячи лет назад убили реального Богочеловека Христа.

Христа убили. Неужели это возможно? Неужели можно в душе человеческой убить лучший ее идеал? Да, можно. Христа убили, и многие полагают, что Он уже никогда не воскреснет. Но сила Христа в том, что Он в Себе Самом хранит природу Божества, а Божество бессмертно.

Христа убили и положили у входа в гробницу тяжелый камень.

На заре третьего дня женщины шли к Его гробу, недоумевая и спрашивая друг друга: “Кто отвалит нам камень от двери гроба?” (Мк. 16:3).

Когда они пришли, то увидели этот камень отваленным, но Христа уже не было в могильном склепе. В Евангелии говорится, что Ангел отвалил камень от гробницы не для Христа, Которого уже не было там, а для этих женщин, ищущих Его, дабы они могли убедиться, что Его там уже нет, чтобы они поняли, что для Победителя смерти нет преград.

Камень лежит на нашей душе с тех пор, как мы похоронили Христа.

Мы обычно не осознаем сразу до конца, каких духовных ценностей мы лишаемся, когда отказываемся от Христа и как от Бога, и как от идеала нашей человеческой жизни. Мы сразу и целиком не осознаем, что умирает в нас после того, как мы похороним Христа в своей душе.

Кто отвалит от нашей души тяжкий камень, кто оживотворит наши окаменелые души?

Богочеловек Христос, Которого неправедно осудили и убили две тысячи дет назад, воскрес из мертвых славою Отца Небесного и прошел сквозь камень гробницы, и явился людям, и основал Свою Церковь, Которую стяжал Кровию Своею.

Христос как идеал личности человеческой не может быть убит навсегда. Человек сотворен таким, что он должен носить в себе идеал, который и есть образ Христа. Христа можно убить в душе человека на какой-то срок, но нельзя убить навсегда, ибо если убить навсегда, то это будет вечная смерть...

Верим, что снова воскреснет Христос в душе человека — Христос, Истинный Бог наш, наш идеал взаимной любви, добра, истины, красоты в жизни земной; идеал и залог жизни Вечной, смысл бытия нашего и славы нашей в Царстве Отца Небесного.

Что можно сказать на это? Во-первых, объявляя христианские истины общечеловеческими, тем самым уже констатируют их подлинную и непреходящую ценность. Но не в этом главное.

Еще не так давно считалось, что общечеловеческих истин нет, что понятие об истине есть продукт эпохи, социального устроения и т.д. Но если это так, то когда же впервые и кем именно были провозглашены те истины, которые теперь стали называть общечеловеческими? Нельзя скрыть того факта, что они впервые были провозглашены Иисусом Христом и что вхождение их в мир происходило трудным и мучительным путем. Мораль древнего мира не принимала, их. Христианство со всеми его заповедями было объявлено вредной, недопустимой религией, для которой нет места в Римской империи. Христианство одержало победу потому, что весь ход исторического развития, точнее сказать — духовного развития, человечества был направлен к тому, чтобы эти истины были восприняты. Христианство победило, и тем самым истины, бывшие ранее только спецификой христианства, стали истинами общечеловеческими.

Это произошло потому, что Евангелие ответило на все основные вопросы человеческой души, не какой-либо отдельной души, а на духовные запросы человечества в целом.

Вот почему понятие христианского и общечеловеческого нельзя противопоставлять или хотя бы даже различать. Однако, будучи тождественными по существу, христианское и общечеловеческое вошли в жизнь не сразу. Сначала было возвещено Христом Его Евангелие, потом оно было воспринято человечеством. То, что сейчас называют общечеловеческим, возникло из того, что ранее называлось только христианским.

“Душа человека по природе христианка” — этот краткий афоризм прекрасно отвечает на вопрос об истинном соотношении христианского и общечеловеческого.

Можно предвидеть и такой ответ: и родители, и правители не всемогущи, поэтому они должны затратить много усилий для прекращения зла и не всегда могут иметь полный успех, а Бог всемогущ. Ему ничего не стоит одним повелением пресечь зло. Но так могут говорить только те, кто смотрит на этот вопрос, так сказать, со стороны, не имея на самом деле никакого понятия о сущности христианской религии, о ее учении о Боге и о человеке, забывая о том, что такое человеческая личность и человеческая свобода, и не вникая до конца в вопрос, что такое добро и что такое зло.

Те, кто упрекают Бога за то, что между людьми есть зло, часто смотрят на зло слишком поверхностно и видят только его крупные проявления, как, например, войны или порабощение человека человеком. На самом деле зло гораздо шире. Оно рождается внутри человеческой души, поэтому оно часто проникает во все человеческие отношения, даже сугубо личные, интимные. Отсюда, из тайников души тех, кому ненавистно добро, поднимаются волны зла и, умножаясь, порождают великие исторические преступления, за которые обычно упрекают Бога.

Можно много говорить о том, насколько насилие бывает полезно для пресечения зла в общественной жизни. В нашей действительности нельзя выработать такого правила, которое верно было бы в любые времена и при любых обстоятельствах. Невозможно насильственно пресечь зло, если оно зарождается в глубине человеческого сердца.

Объясним это по аналогии с семьей. Отец может убеждать сына и принуждать его к тем или иным поступкам, но он не может принудить его мыслить или желать так, как ему нужно. Человеческое сознание есть нечто свободное по своей сущности. Оно поддается и влиянию, и убеждению, но может и не принять ни того, ни другого. Человек может в любых условиях остаться таким, каким он хочет. Можно насильственно пресечь его действия, но нет такой силы, которая механически воздействовала бы на его сознание. Кто хочет серьезно вдуматься в этот вопрос, тот поймет, что человечество имеет все возможности по своей доброй воле уничтожить такие величайшие бедствия, как война или эксплуатация, Гораздо труднее устранить всюду рассеянное зло, которое сквозит в личных отношениях между людьми.

Бог дал людям жизнь, и это есть величайшее благо. Люди могут воспользоваться этим благом, люди же могут и погубить себя. Бог поставил человека владыкой земли, и человечество сможет, если захочет, уничтожить зло. Евангелие учит о том, как путем убеждения и личного примера, не лишая человека свободы, искоренить зло в самых глубинах души.

Немного истории. Всемирные империи, какие только мы знаем, не удались. Все они, создаваясь, вскоре распадались, потому что основывались на насилии. В Средние века Римские папы также ставили себе целью насильственно создать всемирную Церковь наподобие всемирной Римской монархии, и нет ничего удивительного, что их попытки потерпели крах. Не только потому, что насильно основать Церковь вообще невозможно, но и потому, что Церковь не есть государство и ее природа совершенно иная.

Евангельская проповедь есть только призыв, но ни в коем случае не насилие. Это призыв, подразумевающий лишь свободное согласие. Если кто хочет последовать за Мной, — говорит Христос. Да, только если кто хочет. А если кто захочет принять Его учение — тогда что? Тогда — отвергнись себя, возьми крест свой, и иди за Мною (Мф. 16:24). Посудите сами: можно ли на такой основе построить что-либо принудительное, общеобязательное? Далеко не всякому захочется, неся свой крест, идти вслед за Христом на Голгофу.

Основатель христианской религии отлично знал, что далеко не все пойдут за Ним. Но знал также, что многие, вернее лучшие, пойдут. Это Он знал хорошо. И вот Он дал заповедь Своим ученикам обойти с проповедью Евангелия весь мир и везде проповедовать одно: если кто хочет идти за Христом, отвергнись себя, возьми крест свой и иди вслед за Ним. Иди и насаждай Его учение. А оно заключается в переосмыслении всей жизни, в проповеди любви, всемирного человеческого братства, в признании абсолютного достоинства человеческой личности, в признании, что только Вечная жизнь дает смысл нашей кратковременной жизни, что только в нахождении общего космического смысла всего и в приобщении к нему заключается смысл каждой отдельной человеческой жизни. Все идет от Бога как от всеобщего Отца и все к Нему возвращается. Все люди должны стать братьями, а для того, чтобы истребить зло, — дружными усилиями выйти на борьбу с ним, и в этой борьбе со злом и есть личный крест каждого христианина.

Теперь, судите сами: можно ли силой навязать всем без исключения людям такое учение? Можно ли оформить армию борцов за евангельскую свободу в какой-то принудительный батальон, куда тебя зачисляют, хочешь ты того или не хочешь?

Евангельский призыв прозвучал на весь мир. Значит, цель, поставленная Основоположником христианства, удалась. На него откликнулись все те, кто на языке Евангелия называются людьми доброй воли. Значит, и эта цель удалась. Что практически удалось совершить на земле людям доброй воли, составляющим христианскую Церковь? Об этом можно много говорить. На всем протяжении истории христианство имело множество врагов, стремящихся разрушить то дело, которое насаждал Христос чрез Своих учеников. Вся история человечества со времен Христа есть, по сути дела, борьба между добром и злом. Чего достиг Христос в этой борьбе? Достаточно сравнить мораль древнего и нового мира. Достаточно сравнить понятие о человеческом достоинстве до проповеди Евангелия и после нее. Конечно, можно спросить: всегда ли те, кто называл себя христианами, в действительности несли свой крест, осуществляя на земле Евангельское учение? Конечно нет! Кто-то из них, называя себя учениками Христовыми, на деле служили Его врагам. И здесь не приходится удивляться, так как это обычная история. Среди исповедников каждого учения находятся люди, которые лгут, прикрываясь хорошими словами, блюдут только свои личные интересы. Но ведь не такие люди творят историю. И если посмотреть, что создало христианское учение за две тысячи лет, то несомненно: все лучшее, что есть у человечества, создано именно благодаря ему. Высшая и самая гуманистическая мораль это мораль христианская. Никто еще не дал чего-либо более возвышенного, что могло бы заменить заповедь Христа о любви между людьми, о человеческом достоинстве, о том, что каждый человек есть меньший брат Христов и все, что ты сделал брату хорошего или плохого — все равно как если бы ты сделал самому Христу. Слова Христовы о том, что нет ничего больше той любви, как если кто душу свою отдаст за друзей своих, остались навсегда и для всех людей идеалом высшего героизма.

Христианство прочно укоренилось во всех передовых странах. Оно, именно оно дало ту прогрессивную идеологию, которая, в свою очередь, послужила основой для создания общечеловеческой культуры. Достаточно сравнить культуру христианских и нехристианских народов, чтобы решить вопрос о том, что дало христианство. Тем самым христианство удалось не только в своем прямом смысле, то есть в области чисто религиозной, но оно удалось и в части создания великих общечеловеческих ценностей.

Христианство не удалось? Нет! Христианство удалось! Христос никогда не ставил себе целью создания какой-либо организации с чисто имперской целью принудить к повиновению весь мир. Он создал Свое Царство, именуемое Им Царством Божиим, но оно, как Он Сам сказал, не имеет внешних границ, ибо находится внутри человеческого сердца. “Царство Мое не от мира сего,” — заявил Он судившему Его представителю земного царства Понтию Пилату (Ин. 18:36). То царство, от имени которого Пилат вынес Христу смертный приговор, вскоре распалось, а незримое Царство Христово одухотворило жизнь человечества на все последующие века. Оно и по сей день существует.

Если кто хочет последовать за Мной... Те, кто идут за Христом, те и составляют Его Царство, именуемое Церковью, независимо от того, сколько из официальных членов Церкви имеют в своей душе это Царство.

Евангельское повествование начинается с образного сравнения, доступного для всех людей, — с образа Человека, имеющего в своей руке лопату, которой веют хлеб. Пшеница остается, мякина отлетает. Историческая миссия христианства — отвеять зерно от мякины, соберет зерно Свое в житницу Свою, а мякину сожжет огнем неугасимым, — говорится в Евангелии (Мф. 3:12). Сколько за две тысячи лет собрано Христом зерна и сколько отвеяно мякины — ведомо только Ему одному. Мы верим в человечество, верим, что зерна собрано много. А если так — значит, Христос достиг Своей цели. Христианство удалось!

В нашей Солнечной системе все рассчитано так, что малейшее изменение принесло бы катастрофу для жизни на Земле. Достаточно представить себе хотя бы некоторое изменение в том недавно открытом электромагнитном “поясе” над атмосферой, защищающем Землю от губительных ультрафиолетовых лучей Солнца и пропускающем их ровно столько, сколько нужно для поддержания жизни, или хотя бы изменение всего лишь на 10-20 градусов температуры на земной поверхности, что совершенно ничтожно в общих масштабах космической температуры, но было бы губительно для жизни высокоорганизованных существ, чтобы понять всю целесообразность общего устроения Вселенной. Наука с каждым днем все громче и громче говорит о целесообразном устроении каждого явления и только как будто боится сказать свое последнее слово об общей гармонии и целесообразности. Но уже стало невозможно говорить, что все частное разумно, а целое не имеет общего смысла. Целесообразность всего космоса и явление наивысшего явления в нем — человека — это сейчас уже такая истина, отрицать которую невозможно.

А теперь спросим: каков же смысл всего этого потока жизни, завершающегося человеком? Если человек это завершающее процесс космической эволюции существо — через несколько лет своего бытия умирает, то есть разлагается на свои основные элементы, возвращается в прах, из которого он с таким трудом был поднят, то вся эволюция оказывается бессмысленной. Если организм человека, состоящий из атомов, сгруппированных в молекулы и полимеры, а затем в клетки и в их дальнейшие сложные сочетания, распадается в прах, то естественно спросить: а что же будет с тем, что мы называли личностью человека? Распадается ли в прах его “я”? Или, может быть, даже и спросить-то об этом нельзя, так как это таинственное “я” не состоит из чего-либо материального? Но если кроме материи ничего нет и быть не может, то, значит, и этого “я,” в сущности, нет, и участь человека не более, как участь любой предварительной животной формы, послужившей ступенью для появления человека. А если так, то каков же смысл всей эволюции, для чего весь ее процесс?

Принцип эволюции — беспрерывного совершенствования — сразу теряет свой смысл, если то, к чему она стремилась, все равно уходит в небытие. Какова же окончательная цель, к которой стремится человечество, а следовательно, и весь космос как та среда, на которой вырос этот цветок бытия? Где пик человеческого сознания? Где та точка или сфера, куда стремится поток, несущий с собою человеческие жизни? Где и в чем тот смысл, к которому стремится человеческая мысль? Где то Совершенное Бытие, являющееся одновременно Истоком и Завершением всей жизни. Альфа и Омега бытия?

История — очень длительный процесс, в котором воля каждой отдельной личности как-то более или менее гармонически сочетается .с волей большинства и все идет согласно статистическим законам, о наличии которых мы знаем, или, вернее, догадываемся, но сущности которых или причины их существования мы доподлинно не знаем.

Нам не дано знать грядущие судьбы, нам не дано знать, какова будет наша жизнь даже через несколько дней. Мы мечтаем о будущем, мечтаем о величии, о счастье, о благоденствии... Мечты перейдут в действительность только в том случае, если они будут совпадать с объективным и уже предначертанным ходом истории, который потенциально закодирован, как в общечеловеческом бытии, так и в каждой клетке человеческого организма. Статистические законы влекут нас туда, куда наш взор еще не проникал. Сумеем ли мы разгадать этот код, этот заранее предначертанный смысл истории? Вот — вопрос вопросов.

Одно из двух: или мировой процесс бессмыслен, или он имеет смысл и тогда этот смысл должен быть великим и вечным. Если смысл бытия есть, то он должен быть силой всепобеждающей, должен подчинить себе весь процесс, направить его так, чтобы, выйдя, наконец, из цепи промежуточных форм, создать нечто совершенное, могущее стать вечным...

Если все движение, являющееся основным атрибутом бытия, есть движение поступательное, если вся поступь жизни как наиболее совершенного движения также направлена к совершенству и если тем самым эволюция есть характернейшая черта или, лучше сказать, неотъемлемое свойство и жизни, и всей Вселенной, то, следовательно, окончательная цель совершеннейшего из всех земных существ — человека — должна находиться где-то в сфере совершенства, не в какой-либо стихии, а в совершеннейшей Личности, иными словами в том, что на языке религии условно называется Богом. Я говорю — условно, ибо Совершеннейшему не может быть дано логического определения, не может быть дано и имени, ибо Это есть Нечто Высшее всякого имени.

Евангелие возвещает, что Бог — Мировой Смысл — воплощается и вочеловечивается, то есть воплощение происходит не просто в материи, в живой плоти, а именно в человеке, ибо среди всех форм бытия только один человек может достигнуть совершенства и бессмертия. Так возникает единство Бога и человека — богочеловечество.

Христианство дает простое и вместе с тем изумительно смелое решение вопроса о смысле жизни как отдельной личности, так и всего человечества в целом. Вся природа до человека была лишь послушным орудием в руках Творца. Только один человек на вершине лестницы живых существ осознает свое назначение и становится из раба необходимости свободным соучастником Творца в завершении творения. В трудном подвиге, идя вслед за Христом Богочеловеком, он обожествляет самого себя и тем самым созидает и уготовляет свое бессмертие. Поднявшись из праха, он восходит до единства с Источником Жизни. В этом смысл всего космического процесса, смысл существования Вселенной.

Нет! Жизнь — не “дьяволов водевиль” и жить — не значит умирать. Жизнь есть величайшее из всего, что совершается в космическом процессе. Самое совершеннейшее — и вместе с тем самое осмысленнейшее. Жизнь органическая — та сфера, та среда, на основе которой вырастает возможность Вечной жизни. И только в этой Вечной жизни есть смысл всего бытия. Только бессмертие может быть окончательным смыслом всего органического поступательного порыва жизни. Среди общего потока, где все течет, все изменяется и, рождаясь, умирает, возникает нечто совершенно новое — бессмертие человеческого духа. Над потоком жизни-смерти вспыхнула искра Воскресения.

Христианство говорит о смысле всей истории, о грядущем как о реальном. Если есть богочеловечество, то будет и воскресение. Венец творения — человек — имеет смысл только если он теоретически, потенциально бессмертен и реально становится бессмертным. В Богочеловеке Христе жизненный круг перестает быть порочным, упраздняется дурная бесконечность. Если есть воскресение, тогда есть и смысл. Нет воскресения — нет и смысла. Только воскресение человека к Вечной жизни дает смысл всему космическому процессу. Смысл существования каждой отдельной человеческой личности и смысл существования всех человеческих поколений, то есть всего человечества в целом, должен гармонически сочетаться с замыслом бытия всего творения, смыслом существования Вселенной — Да будет Бог все во всем! (1 Кор. 15:28).

Воскресение Христово, а вслед за Ним воскресение всех, достигших духовного совершенства в трудном, но великом крестном подвиге духа, есть естественное (онтологическое) и тем самым логическое завершение всего космического процесса становления, всей космической эволюции. Без этого воскресения человека к Вечной жизни вся Вселенная и все, совершающееся в ней, утеряло бы свой смысл.

Но Христос воскрес и дал смысл нашему бытию, открыв перед нами врата Вечной жизни.

В сие верим. И ради этого грядущего воскресения из мертвых живем. Аминь.

Если есть что дороже жизни, то только истина. Нормально истина и жизнь должны сочетаться в гармонии, и мы не будем противопоставлять их друг другу: жизнь — в истине, в стремлении к истине...

Но истина вечна, а жизнь? Мы рождаемся на свет, приходим в этот мир, где все уже полно жизнью, и боремся за жизнь. Мы приходим в мир и любуемся им, наслаждаемся. Но когда вглядимся в него, то видим, что жизнь всюду пресекается смертью. Слыхали ли вы афоризм: “Жить — значит умирать"? Но никто, ни одно живое существо не хочет умирать. Всякий борется за жизнь и хочет ее продлить. Продлить во что бы то ни стало. Никто не хочет оторваться от чаши жизни, от этого волшебного напитка.

Наше чувство протестует против смерти. И только ослепив свое чувство, свой разум, современный человек находит возможным жить, боясь даже подумать о смерти. Жить — значит умирать...

Но тогда какой же смысл в жизни? Не в смерти же смысл!

Итак, судьба личности, согласно этому учению, есть ничто. Личность исчезает, превращается в ничто. Поэтому истину всегда стараются замолчать или же вместо нее подсунуть хоть что-то. — Ты будешь бессмертен в своих потомках! Но от меня самого, от моей личности ничего не остается! Буду ли я существовать?

— Так тебе уже сказали, что ты будешь, но только в жизни потомков. Пойми это.

Но разве жизнь потомков — это тоже самое, что моя собственная жизнь, мое собственное существование? Ведь не могу же я назвать бессмертным любое животное только потому, что его клетки будут жить в его потомках.

Каждому понятно, что жизнь в потомках не есть, конечно, жизнь. Стоит лишь минуту подумать, что речь идет не только обо мне, а и обо всех лицах, которые исчезнут, успев дать жизнь потомкам, которые, в свою очередь, также исчезнут: чтобы понять, что жизнь в потомках и жизнь самих потомков одинаково уходит в небытие. Если мы живем для потомков, то для кого же будут жить они? Следовательно, ни о каком продлении жизни здесь и речи нет.

Нет, что-то не вяжется у тех, кто предлагает мне в утешение зоологическое бессмертие.

Теперь о другом. Я вижу, что смерть нивелирует величайшую праведность и глубокий порок, силу и бессилие, гений и бездарность, человека и животное. “Жить — значит умирать.”

В суровости этих слов, сказанных Энгельсом, больше правды, нежели в слащавом обмане о биологическом или историческом “бессмертии,” способном утешить лишь доверчивых лиц.

Но вот мне предлагают другой вид “бессмертия” — не биологическое, а, так сказать, психологическое — бессмертие в памяти. Будешь хорошим гражданином — и ты будешь бессмертен в памяти всех будущих поколений.

Мне хочется спросить: все ли из вас помнят дела своих предков? Может, кто-нибудь из вас и вспомнит когда-либо своих деда или бабку. Так разве это и есть их бессмертие?

Если жизнь моих предков, умерших 60-70 лет тому назад, уже давно ушла из памяти моей, если о их существовании не помнят или даже ничего не знают их правнуки, а другие люди просто и не слышали о них, то о каком же бессмертии в памяти людской может быть речь? Что это? Обман или насмешка?

Я сейчас вот живу. И кто-то сейчас помнит обо мне. И я вижу, радуюсь, страдаю, чего-то достигаю, но не потому, что этот другой помнит обо мне, а потому что я действительно живу, независимо от того, вспоминает этот другой обо мне или нет.

Скромный труженик может прожить почти в неизвестности, и его сейчас же забудут. А какой-либо бандит, затеявший войну, будет долго жить в памяти людской. Одни будут его хвалить, другие ругать. О нем будут писать книги, целые исследования, большей частью противоречивые. Он будет фигурировать в учебниках истории, и каждый школьник должен будет запомнить его имя. И это тоже мы называем бессмертием? Ведь если быть последовательным и утверждать, что все бессмертие человека в памяти потомков, то нужно согласиться, что какой-нибудь Чингисхан или Гитлер поистине бессмертны и каждому из нас не сравниться с ними в памяти людской. Да и сама память-то превратна. О Наполеоне, Петре 1 или Иване Грозном сколько разных мнений! А о нас через несколько времени просто забудут. Так что же это за жизнь “в памяти?” Тем более в такой превратной?

Итак, если кто-либо из утешенных этим “бессмертием” дал бы себе труд подумать, действительно ли существует такая память, то сообразил бы, что памяти этой почти нет, она существует лишь для единиц, а для простых смертных ее нет. Следовательно, фактически нет и этого суррогата бессмертия. И когда мне обещают “бессмертие,” которое стяжали себе персонажи из учебников истории, то я предоставляю его тем, кто это мне предлагает.

“Жить — значит умирать.”

Этот афоризм Энгельса нельзя опровергнуть никакими доводами о “бессмертии” в памяти потомков.

Но, может быть, отбросить всю эту грустную действительность? Может быть, лучше поговорить о самом идеале бессмертия в человеческой памяти?

Прямое призвание человека — творить добро. Человек, который не творит добра ближним своим, не трудится для общественного блага, не достоин звания человека. Творить добро! Жить не только для себя, а для ближних своих, для всего человечества! Что может быть прекраснее?! О таких людях все мы, живущие, должны хранить вечную добрую память.

Добрая память о человеке, творящем добро, — это Божественное требование, вернее — норма для всякого нормального человеческого общества.

Вечная память! Именно с этими словами христиане опускают в могилу своих родных, близких, членов Единой Вселенской Христианской Церкви, которая эту память во веки хранит в своих молитвах!

Вечная память! Великие слова... Но только вечная память о человеке среди нас, оставшихся в живых, еще не вся правда о человеке, а только одна ее сторона, одна ее часть.

Мы снова повторяем ту истину, что наша память об умерших, как бы хороша она ни была, не есть жизнь самих умерших.

Самая хитрая ложь выражается обычно в том, чтобы в целях достижения большего правдоподобия и тем самым успешного обмана — обмануть человека полуправдой, то есть сказать ему не всю правду, а только ее часть, умолчав о самом важном.

В Библии говорится, как сатана, желая погубить человека, обманывает его, открыв ему кусочек правды, но умолчав о главном (Быт. 3). Весь прием состоит в том, чтобы создать двойной смысл, то есть придать частности смысл всего целого. В данном случае обман состоит в том, чтобы великими словами о вечной памяти подменить понятие Вечной жизни. Но подменить смысл жизни памятью — это значит в конечном итоге погубить человека, оставив его в результате обманутым перед могилой, дальше которой он уже не знает пути.

Те, кто не верят в Вечную жизнь, иногда говорят нам, что смысл жизни каждого человека заключается в смысле жизни всего человечества. Верно ли это? Или, может быть, что-то здесь верно только отчасти, а что-то не договорено, умышленно скрыто. Давайте подумаем над тем, что такое человек и что такое человечество? Начнем, как полагается, с логического определения этих двух понятий. Если мы сравним их по ясности определения, то увидим, что первое — человек — довольно ясное, конкретное, не вызывающее разногласий, тогда как другое понятие — человечество — фактически довольно прорекаемое и далеко не такое конкретное, как первое, и еще строго не установившееся.

Человек — это нечто установившееся как по форме, так и по объему, это — строго определенная система, в которой все части неразрывны и связаны между собой, живут одной общей жизнью и не могут существовать друг без друга. Человечество же не представляет собой такой крепкой взаимосвязанной системы, отдельные его племена и даже расы могли тысячелетиями жить даже и не зная о существовании других. На всем протяжении истории человечество находилось по большей частив состоянии вражды между отдельными группами. По сей день люди еще не сумели создать единого, целостного подобия организма, в котором все части были бы связаны так, что не могли бы существовать друг без друга. Человечество есть нечто более раздробленное, нежели какая-либо порода животных. Между животными нет такой внутривидовой борьбы, какую мы видим среди людей.

Человек принципиально неделим. А человечество разделено на части. Человечество, как целое, хотя бы речь шла только лишь о данном моменте, пренебрегая всей предыдущей историей, это еще только идеал.

Итак, если говорить о человечестве в целом, то это, во всяком случае, не организм, а довольно условное единство, скорее напоминающее собою порошок, нежели целостный организм.

Что же такое человечество? Наличный состав людей, живущих в данный момент на земле? Если так, то что же представляет собой все то человечество, которое жило до настоящего момента? Груда гниющих, вернее, давно уже сгнивших костей? Сравнения можно подбирать любые, но независимо от этого, так или иначе человечество, жившее до сих пор, — это уж уже не человечество, или, попросту говоря, уже не реальность, а лишь понятие о чем-то бывшем, а в действительности — “ничто.”

Нет. Мы боимся сказать, что живем только для себя. Мы привыкли говорить о будущем. О будущем мы сейчас говорим больше, чем о настоящем. У нас все в будущем. Настоящее как будто бы только для будущего, для грядущих поколений. Для кого же будут жить эти грядущие поколения? Забудут ли так же о нас, как мы забываем о предыдущих? Нам говорят, что то, что было о нас, это лишь какая-то предыстория, а не настоящая история человечества. Настоящая история — это только при нас, или, вернее, после нас. А что если грядущие поколения будут также мыслить, что мы — не история, а лишь предыстория? А что если и эти грядущие поколения тоже окажутся за порогом понятия истории? Может быть, и им нужно будет жить не для себя, а для грядущих поколений? Нет ли тут чего-либо похожего на “дурную бесконечность”?

Если мы хотим быть последовательными материалистами, то должны признать, что тех, кто когда-то жил, сейчас материально уже нет, а тех, кто ещё не родился, материально еще нет. Материально существуем только мы, ныне существующие, живущие. Но хватит ли совести у нас назвать человечеством именно наше поколение?

Да разве можно назвать этим именем текущее поколение, в котором в каждый момент все течет, все изменяется, что-то зарождается, а что-то умирает? Назвать человечеством наличный состав людей на данный момент — это будет самым величайшим обманом, которым когда-либо дурманили головы людей. Человечество — это именно всё человечество, во всём его объеме, во всем его неизмеримом величии — от праотца, в котором впервые заблистал Образ Великого Творческого Разума, дающий возможность и основание носить имя человека, и до последнего обитателя земли и последнего участника истории. Только это всецелое я могу назвать человечеством. Если человечество живет для грядущего, то должно быть осмысленно не только настоящее, но и прошлое. И если человек живет в этом настоящем, то его жизнь не может быть оторвана от прошлого и этого грядущего, которое он вместе со всеми своими собратьями творит в настоящем.

Если жизнь всего человечества имеет какой-то великий смысл, который, быть может, мы на сей день еще не совсем разгадали, тогда станет ясно, что и жизнь каждого человека в этом осмысленном потоке бытия должна иметь свой личный великий смысл, ибо человек — нечто большее, чем молекула в струе куда-то бегущего потока.

Мы начали предыдущий раздел с того, что нельзя искать смысла существования человека вне человечества, а кончили тем, что признали обычное, “ходовое” понятие человечества не только расплывчатым, но даже как-то умышленно неопределенным, затушеванным.

Итак, говорить о человеке вне его связи о человечеством нельзя, а узнать что-либо определенное о том, что такое человечество, тоже нельзя. Не зашли ли мы в тупик, пытаясь оставаться все время на чисто материалистической основе?

Попробуем стать на иные позиции и исходным моментом считать не наличное материальное бытие, а непременное существование общего смысла всего бытия в целом.

Итак, есть смысл или нет смысла во всем человеческом существовании, во всем историческом процессе?

Если нет смысла, тогда о чем же говорить? Тогда каждый пусть живет только сегодняшним днем, как насекомое, порхая с цветка на цветок, не заботясь ни о чем и только слепо выполняя функции продолжения рода, не задаваясь вопросом, зачем это надо.

В человеческом обществе нет такой слепой, заранее до мелочей предначертанной необходимости жизненного пути. Личность имеет свободу выбора. След, оставленный человеком, может быть иным, чем тот, который был ему предначертан. И болезнь других людей, вызванная им, может проявиться нескоро. Но если отдельные личности могут что-то выбирать, то масса в целом подчиняется предначертанному ходу истории. Статистические законы действуют с неменьшей суровостью, нежели законы физические. И если мы будем искать смысл каждой отдельной человеческой жизни, то не сможем, повторяем, искать его вне связи с теми статистическими законами, по которым живет человечество и которые наверняка имеют какой-то смысл.

Жизнь человечества, несомненно, связана с жизнью космоса. Как нельзя научно говорить о жизни человека, игнорируя жизнь Земли, так же нельзя говорить научно о судьбе человечества, игнорируя жизнь космоса.

Смысл существования человечества (если только такой смысл есть) несомненно связан со смыслом существования всего космоса. Если все бессмысленно и нет смысла ни в существовании человечества, ни в существовании космоса, тогда, конечно, не стоит и рассуждать обо всем этом. Можно ли говорить о сплошной бессмыслице или о каком-либо соотношении бессмысленных процессов! Если же, повторяем, мы верим, что есть смысл как в существовании человечества, так и всего космоса, если мы, веря в него, ищем его, тогда, конечно, мы не можем жить спокойно, пока не разгадаем этой жгучей тайны. Ибо смысл и нашей личной жизни тогда вырисовывается на фоне общего смысла.

И здесь мы стоим перед альтернативой. Или вся Вселенная в целом, все целое, которое мы можем назвать словом “все,” имеет смысл своего бытия, или же “все” бессмысленно. Если есть смысл во всем, то это должен быть смысл вечный, высший, какой, может быть, мы сейчас даже уяснить себе не можем, но о котором можем только сказать, что есть смысл вечный, ведущий к абсолютному совершенству.

И если человек (человечество) есть нечто лучшее во всем космосе, то есть то, что принято в христианской философии называть “венцом творения,” то смысл должен быть осуществлен именно в нем — человеке.

Смысл существования человечества несомненно связан и как-то закодирован в общем смысле, в общей космической судьбе всего мира. Вернее всего, что судьба человечества уже как-то предначертана в судьбе космоса как его пик.

Рассуждения о том, что человечество слишком ничтожно во Вселенной по своему чисто “физическому объему,” могут быть отброшены сразу же. Разве соотношения масштабов играют в биологии решающую роль? Разве жизнь не есть сравнительно ничтожная пленка на поверхности нашего огромного Земного шара? И разве человеческий мозг, его серое корковое вещество, так уж много занимает места среди всего животного мира? Не этот ли малый мозг, не эта ли ничтожная по объему пленка решает судьбу планеты?

Я возник из небытия. Я вошел в окружающий мир. Открылись мои глаза, раскрылся мой разум. Осмотрев окружающий мир, я тем самым как бы возвысился над ним. Я познал, что человек есть нечто большее, чем все, что существует в мире. Где предел человеческому “я"? Мысль человека проникает в глубины атома и в просторы космоса, во все тайны природы. Человеческая воля может изменять лицо земли. Мое “я” возносится над миром и осознает себя образом и подобием Великого Творческого Разума, дающего законы Вселенной. Нет предела человеческому “я.” Но вот подходит смерть и заявляет: “Нет! Есть предел! Твое “я” заключено в твоем теле. А тело старится и умирает.” И никакими посулами врачей, что, мол, в будущем наука им поможет продлить мою жизнь, нельзя успокоить мыслящего человека, если все равно придется умереть. Если смерть неизбежна, что стоит некоторое продление угасающей жизни на несколько жалких старческих лет?

Жалкие утешители вы все! Вот единственно, что я могу сказать тем, кто хочет убаюкать меня, обнадеживая, как малыша, что вот дядя доктор еще немного продлит тебе жизнь.

Мое тело живет по законам, которые неумолимы, но мое “я” не хочет подчиняться этим законам. Оно хочет возвыситься над этими законами и преодолеть их. Оно хочет жить... жить... жить... вечно. И никто из тех, кто обещает мне или жить в память моих потомков, или несколько старческих лет в “довесок” к отпущенному мне сроку, не успокоит меня, не даст мне утешения и ничего не изменит в моей судьбе ибо я твердо знаю, что умру. Мое тело распадется на составные химические элементы и через сколько-то времени “из него лопух вырастет,” как метко изрек тургеневский Базаров.

Жить хочет каждый, хочет жить всегда. И только очень измученный и страшно усталый человек может заявить, что он предпочел бы умереть. Но ведь он это скажет не по причине утраты инстинкта жизни, а по причине непосильных тягот или страданий. Причем даже и при страданиях, и при глубокой дряхлости не каждый захочет умереть. А многие скажут: лучше страдать, нежели совсем исчезнуть, уйти в полное небытие. Нормально же каждый человек хочет жить всегда и не устанавливает срока своей смерти. И здесь я вижу и нахожу какой-то неистребимый инстинкт, такой же мудрый, биологически целесообразный, как все, что характеризует весь окружающий меня мир.

В мире нет нецелесообразных органических стремлений. В организме нет нецелесообразных инстинктов. Все мои биологические и духовные инстинкты, потребности всегда целесообразны, чем-то обусловлены и к чему-то направлены.

И если я ощущаю в себе жажду жизни, жажду жизни Вечной, то я должен прислушаться к голосу этого инстинкта и поставить перед собой вопрос: насколько верен этот инстинкт стремления к Вечной жизни, насколько он обусловлен общим ходом мировой жизни, насколько целесообразен и насколько реален? Бессмертие! Но возможно ли оно? Есть неизъяснимый и неуловимый Творческий Разум, который как бы наполняет собою всю Вселенную и дает ей законы и смысл. Все течет, все изменяется, а Он неизменен над всем этим бушующим океаном бытия.

Все возникает к бытию и снова уходит в небытие, возникает и уничтожается. Среди кипящего океана жизни, которому нет границ ни во времени, ни в пространстве, когда-то, в какой-то момент возникла одна точка, вспыхнула искра. То была моя жизнь. Для чего она вспыхнула? Неужели только для того, чтобы разгореться и затем снова погаснуть, исчезнуть в этом океане, в котором нет ничего вечного, а все возникает и все уничтожается и только вечен Творческий Разум, создавший его?

В океане жизни все разумно, но почти все бессознательно. Только человек разумен и не хочет жить слепо, по законам необходимости, а хочет знать, почему и для чего он живет. Он жаждет свободы, хочет преодолеть смерть и утвердить себя, свое “я” навсегда. И только тогда, знает он, исчезнет бессмыслица жизни и страх перед смертью.

Мое тело живет и умирает. В нем всегда что-то возникает и что-то уничтожается, подобно тому как это происходит во всей природе. Клетки рождаются и отмирают. А мое “я"? Остается ли оно неизменным? Может, мое “я” после смерти снова возродится в новой жизни? Может ли оно остаться в бытии навсегда, то есть стать бессмертным?

Я хочу жить вечно, подобно тому как вечен Разум, сотворивший Вселенную. Я чувствую себя образом и подобием этого Разума и поэтому хочу быть таким же вечным, как Он. Я хочу жить вечно. И здесь я слышу не только голос своего разума, но и голос моего неистребимого инстинкта жизни.

Я хочу жить вечно и верю в возможность этой Вечной жизни. Верю в то, что если человек есть образ и подобие Великого Творческого Разума, то на нем должна лежать печать бессмертия. Бессмертно то, на чем отражается Единый и Бессмертный. Бессмертно — в силу единства с этим Бессмертным Разумом, в силу наличия Его образа и подобия.

С тех пор, как на Земле появился первый человек, инстинктивная жажда жизни, стремление к ее сохранению, свойственное всем живым существам, перешло в разумное стремление, в жажду сохранения жизни навсегда, в осмысленное стремление к жизни Вечной, к сохранению своего “я” от смерти.

В дохристианское время в языческих религиях это пробудившееся стремление еще по-настоящему не было осмыслено, не было доступным для философского понимания. Только после того, как идея Вечной жизни была взвешена и теоретически обоснована в Евангелии, а затем и подтверждена фактом Христова Воскресения, — только после этого она стала властительницей человеческих дум. С надеждой в грядущее воскресение наиболее развитые народы живут уже в течение почти двух тысяч лет. Проповедь о вечной жизни перекинулась на все континенты.

Почему так успешно прошла по всему лицу Земли эта проповедь о Воскресении и Вечной жизни ? Почему так крепко она вошла в мысли, чувства человечества? Не потому ли, что она была созвучна тем инстинктивным стремлениям, которые уже чисто биологически были как бы запроектированы Творцом для живого существа в его высшей стадии развития — для человека? Не потому ли, что эта проповедь дает ответ и высшим запросам человеческого ума? Проповедь Христа о Вечной жизни отвечает на все высшие запросы человеческого духа, на инстинктивное влечение человека сохранить свою жизнь навеки. Вот почему человечество так бережно хранит ее уже в течение двух тысячелетий.

Если бы мы могли поговорить с гусеницей, сидящей на стебле тра